Сталин заслужил памятник ко Дню Победы

К 9 мая в Запорожье будет установлен памятник Иосифу Виссарионовичу Сталину — «генералиссимусу, под руководством которого была одержана великая победа над немецко-фашистскими захватчиками», как пояснил второй секретарь Запорожского обкома Компартии Украины Александр Зубчевский. 


Композиция (общей высотой около 3 м) будет представлять собой отлитую из силумина полуфигуру, изображающую Сталина в маршальской форме со Звездой Героя Социалистического Труда, на постаменте из красного гранита.
Проект, подчеркивает Зубчевский, согласован с ветеранами Великой Отечественной, участниками боевых действий — именно они ранее выступили с инициативой создания монумента и затем активно участвовали в сборе средств. А харьковчанин Иван Шеховцов передал запорожским коммунистам 50 тыс. грн. — итог 25-летних накоплений, — пояснив, что Сталин для него — святыня, и на памятник ему денег не жалко. Иван Тимофеевич — инвалид войны; в 17 лет он ушел добровольцем на фронт, где был наводчиком противотанкового орудия, награжден орденами и медалями.

Эта идея, как и следовало ожидать, вызвала на Украине немалый резонанс. Националисты против — поскольку они против всего, что связывает Украину с Россией, с СССР; для национал-озабоченных и сама победа в Великой Отечественной — всего лишь «початок нової окупації». Против — и либералы, видящие в Сталине только диктатора, тирана — и ничего более, как будто вся его деятельность ограничивалась репрессиями.
Иные по привычке оглядываются на «мнение цивилизованного сообщества», то бишь Запада — там-де не поймут. Но на Западе «с пониманием» относятся лишь к тому, что в конечном счете работает в их интересах, например, закрывая глаза на эсэсовские марши в Прибалтике (чествование гитлеровских холуев на государственном уровне не помешало прибалтам войти в «лоно европейской цивилизации»). Хотя, как справедливо заметил когда-то французский философ, писатель и общественный деятель Роже Гароди, если бы не Сталин, «мы бы сейчас жили еще в эпоху Освенцима».
От неблагодарной Европы иного вряд ли можно было ожидать. Для Запада дискредитация Сталина — инструмент борьбы с Россией, с ее «неправильной» историей, которая, по мнению Запада, тем более неправильна, чем больше в ней побед и приобретений. В подтексте нападок на Сталина — «ответственность СССР за развязывание Второй мировой войны» со всеми вытекающими последствиями исторического, политического, экономического, территориального и прочего толка.
Схожая дискуссия разгорелась и в России в связи с решением московской мэрии разместить на День Победы 10 (всего-то десяток на всю огромную Москву!) информационных стендов с изображением Сталина (в частности, речь идет о фотохронике, включающей снимки, на которых запечатлены Черчилль, Рузвельт и Сталин).
Достоин ли Сталин памятника ко Дню Победы? По моему глубокому убеждению — безусловно, да! Девятое мая просто неполноценно без Сталина, который в годы Великой Отечественной был секретарем ЦК ВКП(б), председателем Совета Народных Комиссаров СССР, Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР, председателем Государственного комитета обороны (ГКО), народным комиссаром обороны СССР.
Деятельность Сталина в тот период охватывала чрезвычайно широкий круг вопросов — военных, политических, хозяйственных, дипломатических и т. д. В его руках были сосредоточены все рычаги власти, все решения принимались под его непосредственным управлением и контролем. Поэтому и поражения, и победы (а побед и достижений было неизмеримо больше) — это прежде всего его пассивы и активы как руководителя государства и полководца.
Никто не пытается при этом принизить роль народа, чья заслуга в Победе огромна. Да, собственно, и сам Сталин неоднократно это подчеркивал (вспомним хотя бы его знаменитый тост «За русский народ!» на кремлевском приеме 24 мая 1945 г.). Также как никто не принижает роль народа, говоря о победах, скажем, Петра I (тоже ведь не в одиночку воевал и «в Европу прорубал окно»).
Если бы не выдающиеся качества великого советского народа, во главе которого стоял Сталин, — не было бы и Победы. Но несправедливо умалять и роль личности в истории: никакой народ не добьется успеха при бездарном и немощном руководстве. Тот самый великий русский народ, который в Смутное время (при слабых правителях) допустил поляков в Москву, — изгнал этих захватчиков, как только во главе его встали Минин и Пожарский. Можно привести для иллюстрации и два последних десятилетия: великий народ (польстим себе, укрывшись славой предков) на месте, а победные результаты отсутствуют — ввиду нехватки достойных (как занимаемого кресла, так и своего народа) руководителей.
Полагаю, все согласятся: нелепо, если тренер дворовой футбольной команды возьмется с апломбом рассуждать о достоинствах и недостатках методик Валерия Лобановского, утверждая, что динамовцы под его руководством играли «не так». Но почему-то мало кого удивляет, когда о Сталине разглагольствуют люди, за плечами которых нет мало-мальски значимых дел.
Чтобы адекватно оценить роль Сталина и значение его для достижения Победы в Великой Отечественной войне, а соответственно дать ответ на вопрос, достоин ли Иосиф Виссарионович почестей 9 мая, — уместно, на мой взгляд, обратиться к мнению людей авторитетных и сведущих, разбирающихся в вопросе, о котором судят: выдающихся полководцев, прославленных конструкторов, видных политиков, известных своими успехами хозяйственников. Причем непосредственных участников тех событий, знавших Сталина лично, работавших с ним и под его руководством.
Оценки таких деятелей куда более заслуживают доверия, чем «выводы» нынешних словоблудов, которые никогда не руководили фронтами (порой и в армии-то не служили), не принимали ответственных решений, не отвечали ни за одно большое дело (тем более, как говорится, своей головой) — но берутся делать заключения о Сталине и его эпохе на основе собственных домыслов и измышлений, часто сознательно искажая историческую правду.
Поэтому далее мы будем широко использовать мемуары тех, чья компетентность в рассматриваемом вопросе не вызывает сомнений.

«...либо нас сомнут» 

Работать на Победу в Великой Отечественной Сталин начал задолго до самой войны. На Первой всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 г. он провозгласит программный — и в то же время пророческий — тезис: «Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим!.. Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
Через десять лет наступил 1941-й. Страна действительно стояла перед страшной перспективой быть «смятой» (мы знаем, что это означало бы не только классическое поражение в войне, но и «решение славянского вопроса» — физическое истребление русских, украинцев, белорусов и других народов СССР).
Но к тому временному рубежу, который прозорливо обозначил Сталин в 1931-м, страна успела «пробежать» огромное историческое расстояние. С колоссальным напряжением сил, с человеческими жертвами и трагедиями, но три первые пятилетки (1928—32 гг.; 1933—37 гг.; 1938—42 гг., выполнение прервано в 1941-м), в ходе которых была осуществлена индустриализация страны, вывели СССР в число ведущих экономических, промышленных и научных держав. И это позволило в конечном итоге выстоять и победить в войне — ведь войны, как известно, выигрывают экономики.
Только за 1928—1937 гг. промышленное производство выросло в разных отраслях в 2,5—3,5 раза, т. е. рост составлял 10,5—16% в год! В частности, выпуск машинного оборудования в этот период увеличивался в среднем на 27,4% в год. К 1940-му построили около 9000 новых заводов! Были созданы новые отрасли промышленности — станкостроительная, авиационная, автомобильная, тракторная, химическая и др. А уже к концу второй пятилетки по объему промышленной продукции СССР занял второе место в мире, уступая лишь США!
Если в 1928-м в СССР вырабатывалось 3,3 млн. т чугуна, то в 1937-м — уже 14,5 млн. т (что составляет 439% к уровню 1928-го). За тот же период выросли (в млн. т): производство стали с 4,3 до 17,7 (412%), прокат черных металлов с 3,4 до 13 (382%), добыча угля с 35,5 до 128 (361%), нефти — с 11,6 до 28,5 (246%). Производство электроэнергии увеличилось с 5,0 млрд. кВт•ч до 36,2 млрд. (724%), выпуск металлорежущих станков — с 2,0 тыс. шт. до 48,5 тыс. (2425%), автомобилей — с 0,8 тыс. до 200 тыс. (25 000%)... И т. д. и т. п. Для одного десятилетия — цифры колоссальные!
Тогда же был заложен фундамент советской науки, которая по отдельным направлениям уже в конце 30-х — начале 40-х годов вышла на ведущие мировые позиции. Только за 1928—1937 гг. вузы и техникумы подготовили около 2 млн. специалистов.
Именно на этой — созданной по инициативе и под непосредственным руководством Сталина — индустриальной базе стало возможно провести масштабное перевооружение армии.
Еще в предвоенное время — опять-таки по инициативе Сталина — на востоке страны начали создавать вторую промышленную базу (в районах Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии). Уже первый пятилетний план форсированной индустриализации предусматривал перестройку территориальной структуры промышленного производства (например, XVI съезд ВКП(б) летом 1930-го принял Урало-Кузнецкую программу, включающую формирование новой мощной угольно-металлургической базы). Дальновидность этой установки была по достоинству оценена в первые годы войны — когда пришлось эвакуировать промышленные предприятия Украины и Белоруссии, Севера и Центра России: наличие второй промышленной базы не только позволило продолжить выпуск оборонной продукции в самые тяжелые месяцы, но и значительно ускорило ввод в действие эвакуированных заводов.

Чем Сталин поражал конструкторов

Высока заслуга Сталина в том, что страна подошла к войне с вооружениями, которые отвечали вызовам времени, не уступали лучшим иностранным образцам.

«Читал много и был широко осведомленным человеком в самых разнообразных областях знаний. Поразительная работоспособность, умение быстро схватывать суть дела позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество самого различного материала, которое было под силу только незаурядному человеку, — пишет о Сталине маршал Жуков (Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. — В 2 т. — М.: Олма-Пресс, 2002. — Т. 2. — С. 339); «...И. В. Сталин и до войны много занимался вопросами вооружения и боевой техники. Он часто вызывал к себе конструкторов основных видов вооружения и подробно расспрашивал их о деталях конструирования этих образцов боевой техники у нас и за рубежом. Надо отдать ему должное, он неплохо разбирался в качестве основных видов вооружения... Без одобрения И. В. Сталина... ни один образец вооружения не принимался и не снимался... следует признать, что такой порядок во многих случаях помогал быстро внедрять в производство тот или иной новый образец боевой техники» (указ. соч.*, с. 340).
Задачам развития военного производства, военной экономики, созданию современных образцов вооружений Сталин уделял чрезвычайно большое внимание, принимал все необходимые меры, чтобы ускорить и увеличить выпуск требуемых образцов, неизменно держал под контролем состояние оборонной промышленности. Вникал во все тонкости.

«Если говорить о годах войны, то у него на письменном столе постоянно находились график и оперативная сводка ежедневного выпуска военной продукции: по танкам, самолетам, пушкам, стрелковому вооружению, боеприпасам. Он очень тщательно следил за ходом производства, работой оборонной промышленности, — рассказывает М. Г. Первухин. — ...И до войны, и тем более во время войны Сталин был знаком почти со всеми военными конструкторами. Причем знал их не только по фамилии, но и по имени, отчеству, знал лично, и они много раз бывали у него. Готовился новый тип самолета — он встречался с его создателями, рассматривал образец этой машины, выслушивал мнения специалистов, испытателей, не упуская ни одной мелочи. Новый тип танка — то же самое. Новая подводная лодка — тоже в центре его внимания. Новое стрелковое оружие — то же самое» (Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. — Смоленск: Русич, 2005. — С. 128).

Своей эрудицией и осведомленностью Сталин поражал даже специалистов оборонной промышленности. Вспоминает П. Н. Горемыкин: «...перед войной, работая начальником Главного управления Наркомата оборонной промышленности СССР, первым заместителем наркома вооружения, а затем и наркомом боеприпасов, я часто приглашался на заседания Политбюро ЦК ВКП(б) или Комитета обороны при СНК СССР. ...последним всегда выступал Сталин. Причем не помню случая, чтобы вождь ограничился несколькими общими фразами. По каждому рассматриваемому вопросу он всегда давал глубокий, обстоятельный анализ. Я поражался его всесторонней осведомленностью, отличной памятью и широкой эрудицией. Помню, когда в 1938 г. на одном из заседаний рассматривался вопрос о строительстве новых кораблей нашего Военно-Морского Флота, были приведены некоторые сведения о состоянии флота в ведущих зарубежных странах. Подводя итоги обсуждения, Сталин по памяти дал развернутую характеристику всем основным кораблям наших потенциальных противников по тоннажу, мощности двигателей, по скорости и вооружению» (Куманев, с. 260).

В мемуарах А. С. Яковлева находим такие строки: «Особый интерес для меня, авиационного конструктора, представляло отношение Сталина к авиации. О том, что он уже в те годы занимался ею, мне было известно от таких видных авиаторов, как конструкторы Ильюшин и Поликарпов... Сталин внимательно слушал специалистов и задавал технические вопросы, удивляя Ильюшина своей осведомленностью.
...Совещание длилось до позднего вечера. Делясь позже впечатлениями об этой встрече, Сергей Владимирович (Ильюшин, советский авиаконструктор, создатель штурмовиков Ил-2, Ил-10, бомбардировщиков Ил-4, Ил-28, серии пассажирских самолетов. — С. Л.) поражался: «Откуда Сталин так детально знает авиацию?» (Яковлев А. С. Цель жизни. — М.: Политиздат, 1973. — С. 110—111).
Нередко мысль Сталина опережала конструкторскую, озадачивая специалистов. Но проходило время — и они убеждались в провидческой правоте Сталина. Например, в 1932-м проходил показ самолетов на московском Центральном аэродроме. Все восхищались летными качествами истребителя И-5, развивавшего неплохую по тем временам скорость в 280 км/ч. Но в разговор вмешался Сталин:

«— Это ничего (он даже не сказал «хорошо», заметил знаменитый испытатель Владимир Константинович Коккинаки), — но нам нужны не эти самолеты. Надо, чтобы самолет давал 400 километров в час.
— Мы были поражены, — вспоминал позже Коккинаки. — Конструкторы сначала растерялись, а потом засели за работу. Мы смотрели на них скептически. А через полтора года я сам проводил испытания самолета, обладавшего скоростью значительно выше 400 километров» (Яковлев, с. 111).
Трудно сказать, какой областью оборонки Сталин интересовался больше всего. Яковлев уверен, что «его» авиацией: «Все мало-мальски важные авиационные вопросы решались, как правило, с участием и под руководством Сталина. Он любил авиацию, лично знал ведущих деятелей нашей авиации и охотно занимался авиационными делами» (с. 488).

А вот Б. Л. Ванников полагал, что «богом войны» — артиллерией: «Об артиллерии и артиллерийской промышленности И. В. Сталин, мне казалось, проявлял наибольшую заботу... в отношении Сталина к артиллерии и артиллерийской промышленности чувствовалась особая симпатия». Правда, тут же оговаривался, что «он уделял много внимания всем отраслям оборонного производства». Например, «авиационной промышленностью он занимался повседневно. Руководивший тогда этой отраслью А. И. Шахурин бывал у него чаще всех других наркомов, можно сказать, почти каждый день. Сталин изучал ежедневные сводки выпуска самолетов и авиационных двигателей, требуя объяснений и принятия мер в каждом случае отклонения от графика, подробно разбирал вопросы, связанные с созданием новых самолетов и развитием авиационной промышленности». «То же самое можно сказать о его участии в рассмотрении вопросов работы танковой промышленности и военного судостроения» (Ванников Б. Л. Записки наркома // Знамя — 1988. — № 1—2).

«Держал себя как подобает Верховному Главнокомандующему»

«Я был поражен его спокойствием. Я видел перед собой человека, который держался совершенно так же, как и в мирное время. А ведь время было очень тяжелое. Враг был под Москвой в каких-нибудь 30 километрах, а местами — и ближе», — такое впечатление вынес из встречи со Сталиным в тяжелые дни битвы под Москвой легендарный летчик Михаил Громов (Громов М. М. На земле и в небе).
Хорошо известно, как позорно драпало за границу, бросив свою еще сражающуюся армию на произвол судьбы, руководство Польши в 1939-м. Или как развалилось деморализованное стремительным немецким наступлением правительство Франции в 1940-м. Совсем иначе обстояло дело в Кремле — даже в самые тяжелые для СССР моменты войны. В огромной степени это личная заслуга Сталина.
Маршал Жуков по этому поводу отмечает: «И. В. Сталин был волевой человек и, как говорится, «не из трусливого десятка» ...твердо управлял страной, вооруженной борьбой и международными делами. Даже в момент смертельной опасности, нависшей над Москвой, когда враг находился от нее на расстоянии 25—30 километров, И. В. Сталин не покидал своего поста, находился в Ставке в Москве и держал себя как подобает Верховному Главнокомандующему» (с. 340—341).
Об этом ведет речь и Яковлев: «В первые месяцы войны мы находились под впечатлением неудач, наши войска отступали, всем было очень тяжело. Сталин никогда не показывал вида, что и ему тяжело. Я никогда не замечал у него растерянности, наоборот, казалось, что настроение у него бодрое, отношение к людям терпимое. Он понимал, видимо, что в такие моменты людей нужно поддержать, подбодрить» (с. 489).
Выдержка и самообладание, неизменно демонстрируемые Сталиным, передавались всем остальным, укрепляя уверенность в своих силах, утверждая веру в окончательную победу над врагом.

Маршал Баграмян в мемуарах пишет о своих первых встречах со Сталиным в начале 1942-го: «Из Кремля я вернулся весь во власти новых впечатлений. Я понял, что во главе наших Вооруженных Сил стоит не только выдающийся политический деятель современности, но также и хорошо подготовленный в вопросах военной теории и практики военачальник» (Баграмян И. X. Так шли мы к победе. — М.: Воениздат, 1977. — С. 61).
Баграмян рассказывает, как на встрече с военачальниками «Сталин достал из кармана кителя листок бумаги, исписанный мелким почерком. Подняв руку с трубкой, чтобы привлечь к себе внимание, он сказал, пряча в усах улыбку, что огласит сейчас один весьма актуальный документ. Это было письмо запорожцев турецкому султану...
...Вечер закончился, и у меня создалось впечатление, что он был организован не только для того, чтобы оказать внимание фронтовым военачальникам, но и с целью информировать их о ходе войны, о возросших возможностях нашей армии в связи с переходом экономики на военные рельсы. Видимо, И. В. Сталин стремился еще более упрочить в каждом из нас веру в нашу конечную победу, показать, что наш враг достоин презрения и ненависти. Наверное, потому и прочел Верховный Главнокомандующий письмо запорожцев турецкому султану» (с. 63—64).
Еще одна цитата из тех же мемуаров: «Мне представляется, что железное самообладание, исключавшее всякую нервозность и неуверенность в руководстве боевыми действиями войск в ходе войны, было одной из самых примечательных черт И. В. Сталина и благотворно отражалось на его военно-политической и полководческой деятельности» (с. 131).
Но Сталин умел мотивировать войска на отпор врагу не только демонстрацией воли и выдержки. Адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов, также отдававший дань описанным выше качествам Сталина, обращал внимание на то, как «в первые, самые тяжелые месяцы исторической обороны Одессы Ставка не ограничивалась приказами и директивами, отдаваемыми по принятой форме. Иногда телеграммы Ставки содержали не категорическое требование «остановить противника» или «удержать свои позиции», а просьбу к командованию на местах и к войскам продержаться до получения подкреплений или в течение какого-то времени
Такая телеграмма была получена в Одессе в середине сентября 1941 года: «Передайте просьбу Ставки Верховного Главнокомандования бойцам и командирам, защищающим Одессу, продержаться 6-7 дней, в течение которых они получат подмогу в виде авиации и вооруженного пополнения... И. Сталин». Мне известно, что этот текст был продиктован лично Верховным Главнокомандующим.
Неудивительно, что подобные обращения Верховного Главнокомандования быстро находили путь к сердцу рядовых бойцов. Не скрывая тяжелого положения с резервами или техникой, Ставка одним простым словом «просим» поднимала дух бойцов, в результате чего удары по врагу становились еще более мощными. Телеграмма, которую я процитировал, сыграла огромную роль в обороне Одессы. Фашистские полчища были надолго задержаны у стен этого города» (Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. — М.: Голос, 2000. — С. 124).

Личные качества и стиль работы

Сталин был человеком высокоодаренным. И, как справедливо указывает Жуков, «трудно сказать, какая черта характера у него преобладала». Выдающихся личных качеств, сыгравших положительную роль в войне, у Сталина было в достатке.
Во-первых, все мемуаристы, непосредственно общавшиеся с Верховным, обращают внимание на его феноменальную память — для полководца, как и для шахматиста, которому приходится держать в голове все ходы, это свойство крайне важно.
«Обладая редкой памятью, он мог цитировать почти дословно большие отрывки из некоторых произведений» (Яковлев, с. 494).
«У него была идеальная память на цифры, фамилии, названия населенных пунктов, меткие выражения» (Баграмян, с. 300).
«У Верховного было какое-то особое чутье на слабые места в докладах или документах, он тут же их находил и строго взыскивал за нечеткую информацию. Обладая цепкой памятью, он хорошо помнил сказанное и не упускал случая довольно резко отчитать за забытое. Поэтому штабные документы мы старались готовить со всей тщательностью, на какую только были тогда способны», — пишет Жуков (с. 338).
И далее (с. 339): «Лишенный позерства, он подкупал собеседника простотой общения. Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушенных и значительных людей внутренне собраться и быть начеку».
Влияние этого качества на полководческую деятельность Сталина характеризует адмирал Кузнецов: «У Сталина была удивительно сильная память. Я не встречал людей, которые бы так много помнили, как он. Сталин знал не только всех командующих фронтами и армиями, а их было свыше ста, но и некоторых командиров корпусов и дивизий, а также руководящих работников Наркомата обороны, не говоря уже о руководящем составе центрального и областного партийного и государственного аппарата. В течение всей войны И. В. Сталин постоянно помнил состав стратегических резервов и мог в любое время назвать то или иное формирование...
...Такая память давала Сталину преимущество как Верховному Главнокомандующему. Он не нуждался в постоянных справках, хорошо знал обстановку на фронтах, положительные стороны и недостатки военачальников, возможности промышленности удовлетворять запросы фронтов, наличие в распоряжении Ставки запасов вооружения, артиллерии, танков, самолетов, боеприпасов, горючего, так необходимых войскам, и сам распределял их по фронтам» (с. 501).
Во-вторых, современников поражала работоспособность Сталина: «Работал Сталин много. И в редкие минуты отдыха он не мог обойтись без дела» (Кузнецов, с. 474); «И. В. Сталин в годы войны выполнял пять обязанностей... Работал он напряженно, по 15—16 часов в сутки» (Жуков, с. 325).
Сам всецело отдаваясь делу разгрома врага, Сталин требовал того же от подчиненных. Жуков констатирует: «Подобная практика работы Ставки и ГКО была физически очень тяжела для их членов, но в ходе войны об этом не думалось: каждый работал в полную меру своих сил и возможностей. Все равнялись на И. В. Сталина, а он, несмотря на свой возраст, был всегда активен и неутомим» (с. 336).
Маршал Василевский, которому в годы войны довелось много работать бок о бок со Сталиным, пришел к тому же выводу: «Он сам много работал, но и умел заставить работать в полную меру сил других, выжать из них все, что они могли дать» (Василевский А. М. Дело всей жизни. — М.: Политиздат, 1978. — С. 501).
В-третьих, все высоко оценивают организаторские способности Иосифа Виссарионовича: «Сталину были присущи большие организаторские способности» (Василевский, с. 501); «в обеспечении операций, создании стратегических резервов, в организации производства боевой техники и вообще в создании всего необходимого для ведения войны Верховный Главнокомандующий, прямо скажу, проявил себя выдающимся организатором. И будет несправедливо, если мы не отдадим ему в этом должное» (Жуков, с. 343).
О том же свидетельствуют следующие высказывания:
«Сталин был отличным Верховным Главнокомандующим. Он всегда был в курсе всех событий на фронтах и в тылу, вплоть до мельчайших подробностей. Каждый день он разговаривал не только с командующими фронтами, но и с некоторыми командующими армиями различных родов войск. Он знал досконально, какие технические и продовольственные заказы сделаны и когда поступят на фронт; знал все вооружение и как оно оправдывает себя в бою. Все это — его знание, умение и энергию — знали и могут подтвердить командующие фронтами и армиями. Вся перестройка внутри страны, также как и в международных взаимоотношениях, полностью выявила необыкновенные организаторские способности, всестороннюю дальновидность и феноменальную энергию Сталина» (Громов).
«Составной частью стиля работы И. В. Сталина как Верховного Главнокомандующего являлась его высокая требовательность. Он никогда не прощал нечеткость в работе, неумение довести дело до конца, пусть даже это допустит и очень нужный и не имевший до того ни одного замечания товарищ» (Василевский, с. 497).
«Сталин не терпел верхоглядства и был безжалостен к тем, кто при обсуждении вопроса выступал, не зная дела. Выступать легкомысленно в его присутствии отбивал охоту раз и навсегда. Требовательность в работе — характерная черта его стиля» (Яковлев, с. 491).
«Изучив того или иного человека и убедившись в его знаниях и способностях, он доверял таким людям, я бы сказал, безгранично. Но, как говорится, не дай бог, чтобы такие люди проявили себя где-то с плохой стороны. Сталин таких вещей не прощал никому... Отношение его к людям соответствовало, если можно так сказать, их труду, их отношению к порученному им делу... Обладая сам широкими познаниями, он не терпел общих докладов, общих формулировок. Ответы на все поставленные вопросы должны были быть конкретны, предельно коротки и ясны», — это из мемуаров главного маршала авиации Голованова, опубликованных в журнале «Слово» (1994. — № 9—10).
Генерал армии Штеменко, прошедший многие ступени в Генштабе (а после войны, в 1948—52 гг., возглавлявший «мозг армии»), писал: «Верховный не терпел даже малейшего вранья или приукрашивания действительности и жестоко карал тех, кто попадался на этом. Хорошо помню, как в ноябре 1943 года был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть.
Естественно, что при докладах в Ставке мы очень следили за формулировками. Само собой у нас установилось правило никогда не докладывать непроверенные или сомнительные факты». (Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. — М.: Воениздат, 1989. — С. 103).
На этот же момент обращает внимание и маршал Конев: «Иногда в докладах нижестоящих инстанций допускались неточности. За это приходилось строго взыскивать. Особенно непримиримым к неточностям и искажениям был И. В. Сталин. На войне точность и объективность требовались самой обстановкой, потому что за всякую ложь приходилось расплачиваться кровью солдат» (Конев И. С. Записки командующего фронтом. — М.: Наука, 1972. — С. 154).
«Мне очень нравилось в работе И. В. Сталина полное отсутствие формализма. Все, что делалось им по линии Ставки или ГКО, делалось так, чтобы принятые этими высокими органами решения начинали выполняться тотчас же, а ход выполнения их строго и неуклонно контролировался лично Верховным или, по его указанию, другими руководящими лицами или организациями, — сообщает Жуков. — ...И. В. Сталин требовал ежедневных докладов о положении дел на фронтах. Чтобы идти на доклад к Верховному Главнокомандующему, нужно было быть хорошо подготовленным. Явиться, скажем, с картами, на которых имелись хоть какие-то «белые пятна», сообщать ориентировочные или тем более преувеличенные данные было невозможно. Он не терпел ответов наугад, требовал исчерпывающей полноты и ясности» (с. 336, 338).
«Только, пожалуйста, отвечайте так, как вы сами думаете»

«Большое влияние Сталин оказал на создание делового стиля работы Ставки. Если рассматривать этот стиль начиная с осени 1942 года, то его характеризовали: опора на коллективный опыт при разработке оперативно-стратегических планов, высокая требовательность, оперативность, постоянная связь с войсками, точное знание обстановки на фронтах», — подчеркивает маршал Василевский (с. 497).
Разработка крупных операций (оборонительных или наступательных) — это огромный массив работы, не ограничивающийся собственно военными вопросами, но включающий в себя также хозяйственные. Армия нуждается в поставках военной техники и боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Для переброски больших масс войск необходимо организовать транспорт. И т. д. и т. п. Кроме того, такие операции по дипломатическим каналам согласовывали с союзниками, чтобы поставить противника в наиболее затруднительное положение и нанести ему максимально возможный урон.
Сталин не только организовал работу в плане четкости и исполнительности, строгой ответственности каждого за выполнение порученного, но и придал ей системный характер. По словам Штеменко, «самые важные вопросы стратегического планирования обсуждались предварительно в Ставке в узком кругу лиц — И. В. Сталин, Б. М. Шапошников, Г. К. Жуков. А. М. Василевский, Н. Г. Кузнецов». После того как намечено принципиальное решение, его рассматривал ГКО. Далее подключался Генштаб. «На этой стадии к стратегическому планированию привлекались командующие фронтами и специалисты» (Штеменко, с. 34) — начальник тыла, командующие артиллерией, авиацией, бронетанковыми войсками и др.
Сталин умел слушать и слышать специалистов, причем стремился максимально расширить круг привлеченных для тщательной проработки задуманного плана операции; «...при решении важных вопросов имел обыкновение вызывать непосредственных исполнителей, знакомиться с их точкой зрения. Кстати, посоветовавшись с людьми, он любил принятое решение оформить тут же, в их присутствии, диктуя содержание будущего документа начальнику Генштаба или Поскребышеву, — утверждает адмирал Кузнецов. — ...Мне довелось много беседовать с А. М. Василевским, который, пожалуй, чаще других встречался с Верховным Главнокомандующим во время разработки и осуществления крупнейших наступательных операций наших войск. Александр Михайлович подтверждает, что Верховный Главнокомандующий в его присутствии вызывал для рассмотрения того или иного вопроса руководителей с фронтов и из тыла. В приемной Верховного можно было встретить наркомов и директоров заводов, на которых возлагались ответственные задачи по выполнению заданий ГКО и Ставки. Сталин всегда требовал исчерпывающих сведений по любому обсуждающемуся вопросу и не упускал случая воспользоваться советом этих товарищей» (с. 473).
«Его способность аналитически мыслить приходилось наблюдать во время заседаний Политбюро ЦК партии, Государственного Комитета Обороны и при постоянной работе в Ставке. Он неторопливо, чуть сутулясь, прохаживается, внимательно слушает выступающих, иногда задает вопросы, подает реплики. А когда кончится обсуждение, четко сформулирует выводы, подведет итог. Его заключения являлись немногословными, но глубокими по содержанию и, как правило, ложились в основу постановлений ЦК партии или ГКО, а также директив или приказов Верховного Главнокомандующего», — дополняет картину маршал Василевский (с. 495).
И хотя последнее слово всегда оставалось за Верховным, утверждаемое им решение было плодом коллективного труда. «Заслуга И. В. Сталина здесь состоит в том, что он быстро и правильно воспринимал советы военных специалистов, дополнял и развивал их и в обобщенном виде — в инструкциях, директивах и наставлениях — незамедлительно передавал в войска для практического руководства», — отмечает маршал Жуков (с. 343).
Он не был самодуром, не считал свое мнение «единственно верным». Со Сталиным можно было спорить. Более того — должно (!) спорить, защищать свою позицию, если в ней уверен и в состоянии ее обосновать. Иосиф Виссарионович неизменно поощрял именно такой, искренний и откровенный, без угодничества и подхалимства, способ обсуждения и принятия решений. «— Только, пожалуйста, отвечайте так, как вы сами думаете. Не угодничайте. В разговорах со мной не нужно этого. Мало пользы получится от нашего разговора, если вы будете угадывать мои желания. Не думайте, что, если вы скажете невпопад с моим мнением, будет плохо. Вы специалист. Мы с вами разговариваем для того, чтобы у вас кое-чему поучиться, а не только чтоб вас поучать», — цитирует его слова авиаконструктор Яковлев (с. 492).
Известно, как в ходе планирования наступления в Белоруссии — операции «Багратион» — Константин Рокоссовский сумел отстоять свой план проведения операции, предусматривающий два главных удара, тогда как Верховный и его заместители настаивали на одном. Несколько раз Сталин предлагал знаменитому полководцу выйти в соседнюю комнату для «дополнительного продумывания». Рокоссовский выходил, но, вернувшись, продолжал аргументировать свое решение. «Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили. «Настойчивость командующего фронтом, — сказал он, — доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха» (Рокоссовский К. К. Солдатский долг. — М.: Воениздат, 1988, стр. 251).
«Если мне удавалось обосновать свою точку зрения, Сталин всегда соглашался со мной», — передает Александр Василевский (с. 473) слова Рокоссовского, сказанные Константином Константиновичем при обсуждении этой темы в апреле 1968-го.
Упомянутый здесь случай с Рокоссовским имеет широкое хождение в исторической литературе и публицистике. Но в реальности подобных примеров в годы войны было немало. Так, аналогичная по сути ситуация сложилась в ходе подготовки Львовско-Сандомирской стратегической наступательной операции войск 1-го Украинского фронта под командованием И. С. Конева.
Иван Степанович со своим штабом разработал план, предусматривающий два удара, а Сталин и Ставка настаивали на одном мощном ударе на Львовском направлении. В середине июня 1944-го Конев прибыл в Москву, чтобы доложить Ставке план предстоящей наступательной операции, и в ходе обсуждения отстоял свой вариант. В мемуарах маршал Конев так описал финал этого эпизода: «Мои доводы и проявленная настойчивость заставили И. В. Сталина в конце концов согласиться с нашим планом. Помню, как он сказал: «Уж очень вы упрямы. Хорошо, проводите свой план и выполняйте его на вашу ответственность» (с. 234).
Даже командармы имели реальный шанс отстоять перед Сталиным свою точку зрения, если могли убедительно ее обосновать. Так, И. Х. Баграмяна при подготовке Орловской наступательной операции 1943 г. не устроил план, предложенный для 11-й гвардейской армии, которой он тогда командовал. Иван Христофорович, несмотря на возражения представителей Генштаба, упорно добивался, чтобы его соображения приняли во внимание. «И вдруг Верховный очень тихо и очень спокойно сказал: — А ведь Баграмян дело говорит. И по-моему, с его предложением нужно согласиться. Что же касается заботы командарма о более благоприятных условиях для выполнения задачи, то это похвально. Ведь на него же ляжет вся ответственность в случае неудачи» (Баграмян, с. 190).

«Являлся самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования» 

Как и всякий, кто творит великое дело, Сталин допускал просчеты и совершал ошибки, порой имевшие серьезные последствия. И у Петра I была Нарва; была своя Нарва и у Сталина. Однако, согласно Конфуцию, «единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок». Сталина отличало умение усваивать уроки и учиться на ошибках — своих и чужих. И «с накоплением опыта ведения войны ошибки и просчеты умело исправлялись, их становилось все меньше и меньше», (Жуков, с. 336—337).
«Нужно признать, что в ходе войны он быстро освоился с ее характером, особенностями, смело выдвигал молодых, талантливых военачальников, прислушивался к их советам, с интересом вникал в самые мельчайшие детали. Мне приходилось беседовать со многими людьми, которые встречались со Сталиным, работали вместе с ним, и я не помню ни одного человека, который не отдал бы должное его уму, знаниям, железной воле» (Кузнецов, с. 475—476).
Как человек талантливый и легко обучаемый он постоянно совершенствовал свое полководческое искусство. Жуков пришел к заключению, что Сталин «овладел основными принципами организации фронтовых операций и операций групп фронтов и руководил ими со знанием дела (здесь и далее выделено мной. — С. Л.). Эти способности И. В. Сталина как Верховного Главнокомандующего особенно раскрылись начиная со Сталинградской битвы... В руководстве вооруженной борьбой в целом ему помогали природный ум, опыт политического руководства, богатая интуиция, широкая осведомленность. Он умел найти главное звено в стратегической обстановке и, ухватившись за него, наметить пути для оказания противодействия врагу, успешного проведения той или иной наступательной операции» (с. 342).
Еще более высокую оценку Сталину как полководцу дает маршал Василевский: «По моему глубокому убеждению, И. В. Сталин, особенно со второй половины Великой Отечественной войны, являлся самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования. Он успешно осуществлял руководство фронтами, всеми военными усилиями страны на основе линии партии и был способен оказывать значительное влияние на руководящих политических и военных деятелей союзных стран по войне» (с. 495).
И далее (с. 497): «После Сталинградской и особенно Курской битв он поднялся до вершин стратегического руководства. Теперь Сталин мыслит категориями современной войны, хорошо разбирается во всех вопросах подготовки и проведения операций. Он уже требует, чтобы военные действия велись творчески, с полным учетом военной науки, чтобы они были и решительными и маневренными, предполагали расчленение и окружение противника. В его военном мышлении заметно проявляется склонность к массированию сил и средств, разнообразному применению всех возможных вариантов начала операции и ее ведения. И. В. Сталин стал хорошо разбираться не только в военной стратегии, что давалось ему легко, ибо он превосходно владел искусством политической стратегии, но и в оперативном искусстве.
Думаю, Сталин в период стратегического наступления советских Вооруженных Сил проявил все основные качества советского полководца. Он умело руководил действиями фронтов, и все советское военное искусство за годы войны показало силу, творческий характер, было значительно выше, чем военное искусство хваленой на Западе немецко-фашистской военной школы».
В ходе войны Сталин неоднократно выдвигал просто блестящие с полководческой точки зрения идеи, находил неожиданные решения в труднейших ситуациях, казавшихся иным прославленным военачальникам тупиковыми.
Так было, к примеру, в ходе одного из грандиознейших сражений Второй мировой войны — битвы за Днепр. Войска 1-го Украинского фронта под командованием Ватутина безуспешно пытались разгромить киевскую группировку противника и овладеть Киевом с Букринского плацдарма. На конец октября 1943-го было запланировано уже третье наступление (две первых попытки провалились). Но вмешался Сталин — он в Кремле увидел то, что выдающиеся советские полководцы не смогли рассмотреть, пребывая непосредственно на месте событий.
Маршал Москаленко, на тот момент командующий 38-й армией, вспоминает: «...в полдень 23 октября к нам на НП на Букринском плацдарме, откуда мы с П. С. Рыбалко и А. А. Епишевым руководили боем, подъехал Н. Ф. Ватутин. В то время, когда мы докладывали ему обстановку, Николая Федоровича попросили к аппарату ВЧ. Вызывал Верховный Главнокомандующий».
Выслушав доклад командующего фронтом, Сталин неодобрительно отнесся к намерению продолжать наступление с Букринского плацдарма. И предложил свое решение по преодолению «неприступного Восточного (Днепровского) вала», как его характеризовали сами немцы.
«Не претендуя на дословное воспроизведение всего этого разговора, — продолжает Москаленко, — полагаю, однако, целесообразным изложить его так, как он был потом подробно передан нам Н. Ф. Ватутиным.
— Видимо, войскам товарищей Москаленко и Рыбалко, — сказал Верховный, — очень трудно наступать на Киев с этого плацдарма. Местность там резко пересеченная, и это мешает маневрировать большими массами танков. Противнику это удобно. И местность у него возвышенная, командующая над вашей. Кроме того, он подтянул крупные силы — танковые и моторизованные дивизии, много противотанковых средств и авиации. Все это вы и сами знаете. Остается сделать вывод. Он состоит в том, что ударом с юга Киева вам не взять. А теперь посмотрите на Лютежский плацдарм, находящийся к северу от Киева в руках 38-й армии. Он хотя и меньше, но местность там ровная, позволяющая использовать крупные массы танков. Оттуда легче будет овладеть Киевом.
Помолчав, И. В. Сталин добавил:
— Предлагаю вам продумать вопрос о рокировке 3-й гвардейской танковой армии, а также частей усиления 40-й армии на Лютежский плацдарм. Надо скрытно, в темное время суток, вывести их с Букринского плацдарма на Лютежский. 40-й и 27-й армиям продолжать демонстрацию наступления с прежнего направления. Словом, врага нужно обмануть.
Когда Николай Федорович рассказал нам о своей беседе с Верховным, я подумал: ни нам, командармам, ни командованию фронтом, ни побывавшему у нас не раз маршалу Г. К. Жукову не пришла в голову мысль о рокировке ударной группировки фронта на Лютежский плацдарм. А ведь мы были на местности, видели ее, тщательно изучили обстановку. Я не мог скрыть своего удивления тщательностью, с которой Ставка анализировала боевые действия, и у меня невольно вырвалось:
— По каким же картам следит Верховный за нашими действиями, если видит больше и глубже нас?
Николай Федорович улыбнулся:
— По двух- и пятисоттысячным за фронты и по стотысячной — за каждую армию. Главное же, на то он и Верховный, чтобы подсказывать нам, поправлять наши ошибки» (Москаленко К. С. На Юго-Западном направлении. 1943—1945. Воспоминания командарма. Кн. 2. — М.: Наука, 1973. — С. 150—151).
На следующий день, 24 октября 1943-го, из Ставки поступила соответствующая директива, которая развивала мысль Сталина, высказанную в том самом разговоре с Ватутиным. С Лютежского плацдарма, как и предлагал Верховный, 3 ноября войска 1-го Украинского развернули Киевскую стратегическую наступательную операцию и 6 ноября 1943-го освободили столицу Украины от немецких захватчиков.
Так что Сталину впору ставить памятник в центре Киева — его стратегический замысел оказался ключевым при освобождении украинской столицы.
Идеи Сталина легли в основу всей кампании 1944 г., в ходе которой Красная Армия не только выбросила врага с советской территории, но и вступила на территории ряда стран Европы.
Здесь уместно привести фрагмент из мемуаров Василевского: «Его директивы и приказы указывали командующим фронтов на ошибки и недостатки, учили умелому руководству всевозможными военными действиями. Получали иногда соответствующие указания и мы, представители Ставки. В книге мною приведено немало тому примеров. Приведу еще один. Во-первых, потому, что он сам по себе достаточно любопытен, а во-вторых, он характеризует в определенной степени военное мышление и оперативность И. В. Сталина при принятии решений.
Это было в 1943 году в боях за Днепр. Когда я при очередном телефонном докладе Сталину подчеркнул, что задержка в быстром осуществлении наших планов на Нижнем Днепре вызывается нехваткой сил, которые мы, выполняя утвержденные и продиктованные Ставкой решения, вынуждены дробить здесь между несколькими направлениями, решая целый ряд задач одновременно, Сталин ответил:
— Если это так, то и не надо наступать сразу всюду. Поставьте Толбухина (командующий 4-м Украинским фронтом. — С. Л.) в оборону, ограбьте его и отдайте все, что можно, Малиновскому (командующий 3-м Украинским фронтом. — С. Л.), пусть он наступает. Потом, когда основные задачи, стоявшие перед Малиновским, будут решены, поставьте его в оборону, ограбьте его, отдайте максимум возможного Толбухину и толкайте его в наступление. Вот это и будет правильная координация сил двух фронтов» (с. 499—500).
После этой беседы Василевский отправился к Малиновскому, и они в соответствии с предложением Сталина спланировали Никопольско-Криворожскую операцию, оказавшуюся успешной.
Этот принцип (естественно, доработанный) лег в основу наступления Красной Армии в 1944 г., состоявшего из десяти ударов, которые с полным на то основанием можно называть «Десятью сталинскими ударами». Замысел состоял в том, что на фронте от Ленинграда до Крыма удары наносились не одновременно, а последовательно и наступления — с целью распыления резервов врага по фронту — проводились в районах, значительно удаленных один от другого. Планируя кампанию, исходили из того, что каждый удар готовил основу для последующего — как ввиду разгрома немецких группировок, так и благодаря выводу из войны союзников Германии.
Стоит отметить и иное. Мало выиграть войну — надо еще уметь воспользоваться плодами побед. Как говаривал сам Сталин, имея в виду царские времена, «русские всегда умели воевать, но никогда не умели заключать мир». Сталин смог выжать из успехов на фронте все, что можно: закрепил и территориальные приобретения, и статус СССР как великой мировой державы, в том числе институционально, через соответствующие договора и международные организации (включая создание ООН с Совбезом из пяти членов, имеющих особые права определять судьбы мира). Сталин блестяще показал себя как дипломат на Тегеранской, Ялтинской, Потсдамской конференциях, в ходе иных переговоров с мировыми лидерами — и отстоял интересы СССР.

Так был ли Сталин достойным Верховным Главнокомандующим? Действительно ли его заслуги в победе над врагом стали решающими? Выдающиеся советские военачальники хором отвечают: да!
Генерал армии Штеменко: «И. В. Сталин на протяжении всей войны являлся Председателем Государственного Комитета Обороны и Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР. На этих постах проявились его высокие качества военного деятеля... ...мы по праву можем сказать, что Сталин и как полководец вложил неоценимый вклад в дело победы советского народа в Великой Отечественной войне» (с. 544).
Маршал Советского Союза Василевский: «Сталин прочно вошел в военную историю. Его несомненная заслуга в том, что под его непосредственным руководством как Верховного Главнокомандующего Советские Вооруженные Силы выстояли в оборонительных кампаниях и блестяще провели все наступательные операции» (с. 504).
Маршал Советского Союза Жуков: «И. В. Сталин внес большой личный вклад в дело завоевания победы над фашистской Германией и ее союзниками... Верховный Главнокомандующий умело справился со своими обязанностями на этом высоком посту.
Очень хорошо сказал Михаил Шолохов в интервью газете «Комсомольская правда» в дни 25-летия победы над фашистской Германией: «Нельзя оглуплять и принижать деятельность Сталина в тот период. Во-первых, это нечестно, а во-вторых, вредно для страны, для советских людей, и не потому, что победителей не судят, а прежде всего потому, что «ниспровержение» не отвечает истине». К этим словам М. А. Шолохова вряд ли можно что добавить. Они точны и справедливы.
...Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим» (с. 337—342).
Адмирал флота Советского Союза Кузнецов: «Достойным Верховным Главнокомандующим» называет И. В. Сталина в своей книге маршал Г. К. Жуков. Примерно такого же мнения и другие военачальники... Бесспорно одно: у него были и ошибки, но нельзя отрицать великих свершений, которых добилась страна под его руководством, принижать выдающуюся роль И. В. Сталина в годы Великой Отечественной войны» (с. 475—476).
В приведенных словах выдающихся полководцев, признающих первенство Сталина в Победе, содержатся и ответы на вопросы: возможен ли День Победы без Сталина и заслуживает ли Верховный, чтобы ему устанавливались памятники в честь его военных и государственных заслуг.

Сергей ЛОЗУНЬКО

 

Прочесть другие записи в той же рубрике:


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *